Лосев соответствовал нормативам культовой фигуры именно семидесятых -начала восьмидесятых годов, когда все было тихо и ранжировано. Отшумели марксисты-ленинцы шестидесятых, только начиналось время борьбы за духовность, северные реки и русские города. Слишком последовательному, а главное, профпригодному Солженицыну популярность не светила. Да и нельзя было о нем говорить, как и о Сахарове. Для массового потребления годилось что-то с Беломорканалом (или Соловками, как у Дмитрия Лихачева) в биографии, но при этом разрешенное к открытому пользованию. И, что немаловажно, уже не столь марксистское, как в шестидесятые. Постепенно все более модным словом становилась "духовность".

Профессор МГПИ им. Ленина, учебного заведения, ставшего позже одним из самых "памятливых" в Москве, что называется, "вписался". А то, что он написал, играло второстепенную роль. Обычаи корпорации, устная традиция интеллигентского ордена были гораздо существеннее и важнее при определении места человека в культурной иерархии, чем то, что он собственно мог предъявить. Хотя Добрый Король из "Золушки" Шварца-Кошеверовой предупреждал: рано или поздно предъявить попросят.

Но архаичные корпоративные законы казались незыблемыми. Впрочем, они сильны и сейчас. Модест Колеров как-то отметил, что у великого историка Гефтера нет научных трудов, позволяющих его так аттестовать. Обвинили в "публичном доносе". Только кому можно доносить после 1991 года? Получается, что общественному мнению.

Но вернемся к Лосеву. Публикаторы, чем бы они ни руководствовались, сделали важное и нужное дело. Заполнен еще один пробел в истории русского нацизма. Теперь мы знаем о его среднем звене -- среднем и хронологически, и культурно-иерархически.